Берцовый клинок со знаком мартышки

Дурной круиз или издевки судьбы часть первая глава 1 луис не-корвалан - Документ

+18 к ловкости, +18 к духу; со знаком мартышки (Шанс: %) +17 к ловкости , +17 к выносливости; со знаком мартышки (Шанс: %) +18 к ловкости. берцовый. бес. беседа. беседка знак. знаковый. знакомая. знакомец. знакомить. знакомиться. знакомо клинок. клинописный. клинопись. клинский. Клинтон. клинышек. клип. клипер мартышка. Маруся. И только перстень с оправленным в золото знаком жертвенного тельца .. за африканских студентов и нарожавшие кучу чернокожих мартышек . благоухающей тканью, а сердце уже дрожит, пробитое клинком. Схима с Голгофой, белоснежным крестом, берцовыми костями и черепом шевелилась.

Подписано в печать Переяславская, 46 Розенталь Д. Справочник по правописанию и литературной правке: В первых двух разделах справочника содержатся правила орфографии и пунктуации, причем основное внимание уделено трудным случаям. В третьем разделе приведены сведения и рекомендации нормативного характера, связанные с литературной правкой.

Справочник предназначен для издательских работников, в первую очередь редакторов и корректоров, а также авторов. Рекомендую ознакомиться со ссылкой [1] красного цвета, при номере внизу этой — 3-й — страницыв частности, о том, что ссылки салатового цвета могут содержать АБСЦЕННУЮ ЛЕКСИКУ] Предисловие Настоящий справочник, предназначенный для издательских работников, в первую очередь редакторов, а также авторов, содержит основные сведения по нормативному правописанию и литературной правке.

В справочнике имеются следующие три раздела: Первые два раздела построены на основе опубликованных в г. Однако общий свод не ставил своей задачей охватить все разнообразие частных, иногда единичных случаев спорного или двойственного написания, регламентировать которые могут только специальные словари и справочники, конкретизирующие правила свода. С особыми трудностями сталкиваются издательские работники и авторы в области пунктуации, где пишущему предоставлена широкая возможность выбора знаков препинания.

Русская пунктуационная система обладает большой гибкостью: Общих правил, содержащихся в своде, поэтому недостаточно, и на помощь должны прийти справочники, включающие разнообразный материал, иллюстрирующий стилистические функции пунктуации.

Материал первых двух разделов справочника охватывает всю систему орфографии и пунктуации, но преимущественное внимание уделяется так называемым трудным случаям.

В области пунктуации более детально излагаются правила постановки знаков препинания при однородных и обособленных членах предложения, при вводных словах и словосочетаниях, в конструкциях с союзом как, в бессоюзных сложных предложениях, при прямой речи.

  • Book: Тайны господина Синтеза
  • Рунический меч
  • Book: Взгляд из угла

Требование точности и ясности изложения, предъявляемое к тексту любого стиля речи, может быть выполнено только при соблюдении определенных норм словоупотребления и правил грамматики. Соответствующие указания нормативного характера содержатся в третьем разделе настоящего справочника. Вместе с тем нельзя не учитывать, что как раз в выборе слова или грамматической формы пишущему предоставлена большая свобода.

Огромное богатство русской лексики, разнообразие конструкций грамматического строя русского языка создают самые благоприятные условия для вариантного выбора языковых средств в зависимости от содержания текста, его общей стилистической направленности, жанра и формы высказывания.

На помощь им приходит языковое чутье, понимание тонких смысловых и стилистических оттенков, содержащихся в конкретном тексте, учет некоторых общих тенденций развития русского литературного языка в советскую эпоху. Лучшим критерием нормы является литературная практика образцовых писателей, публицистов, деятелей науки и культуры.

Проверяемые безударные гласные Безударные гласные корня проверяются ударением. Гласные о — а в неударяемых корнях глаголов совершенного вида нельзя проверять формами несовершенного вида на -ывать -иватьнапример: В некоторых словах иноязычного происхождения с выделяемым только этимологически суффиксом написание безударной гласной нельзя проверять однокоренным словом, если проверяемая и проверочная гласные входят в состав суффиксов различного происхождения, например: Сохраняется гласная корня в словах инъекция — инъецировать, проекция — проецировать и нек.

Непроверяемые безударные гласные Написание безударных гласных, которые не могут быть проверены ударением, определяется по орфографическому словарю [3]например: В корне зар- — зор- под ударением пишется гласная в соответствии с произношением, без ударения — а: В корне касс- — кос н - пишется о, если дальше следует согласная н, в остальных случаях — а: В корне клан- — клон- под ударением пишется гласная в соответствии с произношением, без ударения — о: В безударном корне лаг- — лож- перед г пишется а, перед ж — о: Правило распространяется на производные слова: Но о том фактически вся повесть, и не будем забегать.

Да, так насчет Сиднея. В Сиднее у меня друг, не друг — так, знакомый, или компаньон, или коллега. Ну да, друг, вроде как. Нам ведь трудно эти дела переводить в российские координаты. У нас же все не как у людей, все в гиперболу отдает — как это так, ты мне друг, а не можешь ради друга слегка поднарушить законодательство или принять на грудь литр-полтора пойла, если мне грустно и я стучусь к тебе в третьем часу ночи.

Я уж писал где-то — все это вздор про вечные русские вопросы, кто виноват да что делать. Самый извечный русский вопрос такой: Вася, ты меня уважаешь? Остальное далеко позади и в тумане. Дэвид Питман меня уважал, хотя и в европейских рамочках, но и на том спасибо. Если сможешь, вспоминать потом забавно, а если нет, то и вспоминать некому.

Это, разумеется, конспективно, а вообще тут целая философия или религия. То ли я где-то вычитал, то ли сам изобрел такую вот тезу: Но в обыденном своем варианте это не борьба, а скука зеленая, местами отдающая в тошнотну, и потому не всех, но многих, особенно заводных спортивных типов вроде меня, тянет на приключения. А что, практически все так делают. Без этого как-то не получается. Наверно, из-за того, что перспектива неизбежно смещается: А что тут реальнее — приключения или рассказы про них… Спроси чего полегче.

Что еще про философию этого дела… Рутина, train-train de vie многим настохреневает, но иные спасаются водярой, иные сексом, или выпиливанием лобзиком по дереву, кто. А нашего брата все тянет куда-то на грань или даже может чуть-чуть за грань, вроде как в клиническую смерть. Хотя в моем случае и воспитание было соответствующее.

Меня отец таскал на охоту лет с шести, если я точно помню. И не по перепелу или еще каким безобидным птичкам, а всерьез — кабаны там и прочее. Это вроде раннего приема наркотика, я так думаю. Потом уж не соскочишь. Все это — вещи известные и скорее поверхностные. А если копать чуть глубже, так я такую формулу вывел: Это можно делать двояко: Это можно развить, но и так вроде ясно, и не стоит размазывать.

Я как-то тиснул небольшое эссе на эту тематику в англоязычном журнальчике про разные свои приключения с полулетальным исходом в пустыне, в тундре, тайге, на море и среди прочего разного. Дэвид прочитал, вдохновился, списались, потом он прилетел, и забрались мы с ним в верховья Бахты, притока Енисея, если кто не знает; где-то км от устья.

Не слыхал, как там сейчас, а тогда это были совершенно нетронутые места, и все было хорошо. Таймень, ленок, хариус, щуку за человека не считали, брезговали, хотя были экземпляры до 15 кило, но на фиг оно нам нужно — мясо как целлюлоза, если сравнить с тем же таймешком, особливо копченым. А потом на окрестных хребтах начались пожары, вся живность, включая крупную, повалила к реке, и на эту тему приключилась на берегу той речки некая неприятность с мамашей-медведицей.

Тут могли быть жертвы, ибо этой дурище косолапой взбрело в звериную ее башку, что мы обижаем ее чадо, век бы его не видать. Дэвида как ветром сдуло, стребанул в кусты, словно его рядом и не стояло, и пришлось эту маму брать на. Просто беда с ней, картечь ей что горох, ружьишко дрянь, одностволка 16 кал. Добро нож у меня был на поясе, якутский на длинной ручке, пальма называется, с одного тычка достал до сердца, так что отделался я крупным испугом да глубокими царапинами на спине и в основном пониже — успел вывернуться из ее предсмертных объятий, к тому ж ватник на мне был советский, пуленепробиваемый.

Один врач, дружбан мой, говорит, от адреналина в человеке нечеловеческая прыть появляется, а я так себе думаю — повезло дураку, вот и вся теория. А Дэвид испачкал штанишки основательно, но вынес из этого эпизода искренний ко мне респект и даже привязанность.

Вообще в подобных случаях это редкость; парадокс, можно сказать. Но тут и без того парадокс на парадоксе — я ведь на него тоже зла не держал. Так, буркнул сгоряча что-то типа в гробину твою кенгуру маму, но в душе считал: Австралия ни при. Они там и без того вниз головой ходят. И вообще все кончилось путем. И выбрались мы с минимальными потерями, даже балыков тайменьих привезли с собой в цивилизацию, и расстались друзьями.

А потом он пригласил меня заняться этим самым survival в австралийском буше. Медведей там хоть нет, но других гадостей порядком — крокодилы, то да се. А самое главное — прислал он мне с оказией деньжат на дорогу, век его доброту буду помнить. С валютой у меня очень хило тогда.

Если прикинуть транспортные расходы, так только на трамвай и хватило бы, а в Австралию трамваи не ходят. С австралийскими же тугриками плыву вот себе сквозь субтропики с тропиками, словно всю жизнь этим занимался.

Что еще надо — волны, звезды, блеск, лепота, на горизонте европейские и прочие берега, экзистенциальный холодок в груди и на борту девы в трех измерениях, холеные, загорелые, зубастые, тотально голые, натуристки, драть их не передрать до скончания веку.

Ну ладно, про баб как-нибудь. Тема вечнозеленая, не одному Луису про то свиристеть. Я ж хотел о. Только лучше я сначала немного о своих предках. У меня в жилах довольно интересный коктейль генов, и если того не знать, многое и в моем прошлом, и в будущем не совсем правдоподобно выглядит.

По виду я типичный highbrow, высоколобый, доцентская бороденка, схоластическая сутулость, рассеянный взгляд, опять же манеры. Интеллигентская размазня, в общем. Никогда не подумаешь, что я в нашем роду первый старший сын старшего сына старшего сына и. Фамильные записи и жалованные грамоты, правда, тянутся только до времен Петра, но кто ж до него не воевал; все воевали. Со стороны матушки еще хуже: Но я об этих своих корнях мало чего знаю. Матушка моя во время раскулачивания кочергой проломила какому-то уполномоченному голову он ей, кстати, женихом приходилсяв ноябре месяце переплыла Кубань и скрылась из родных мест.

Этот эпизод многое в ее характере объясняет; заодно и в моем. О той моей родне рассказывала она мало. Только когда я увлекся охотой со своркой борзых, сердито промолвила, что это у меня наследственное, от моего деда, ее отца; тот, по ее словам, любил своих псов больше своих же детей, царствие ему небесное.

А я так подумал: Отцовых родителей я знал лучше, при них и вырос, можно сказать. Дед-артиллерист — вообще героическая фигура, на заре века воевал в Манчжурии под началом его высокопревосходительства, бесталанного генерал-лейтенанта Куропаткина, а в германскую с талантливым генералом Брусиловым, который впоследствии продался большевикам.

Тогда многие продались из принципа; дед от той судьбы ускользнул, но тут целая эпопея, сейчас не об. Бабка была смешливая певунья, на дагерротипах ее юности красоты совершенно неописуемой, какой-то малоправдоподобной даже, вроде кто-то из Рерихов мечту свою намалевал.

Дед тоже был хорош, я его орлиному носу всю жизнь завидовал — не то что моя простецкая, протославянская образина. И усы у него торчали, как стрелы, а я сколько ни заводил, все они вниз свисали позорными висюльками, пока я не плюнул на это дело и не сбрил их на хрен.

С красотой моих предков с этой стороны все было понятно: Хевсуры же, чтоб вы знали, — это самое красивое, воинственное и резвое племя во всей Грузии. Дуэли на мечах у них повывели уже при советской власти, а вендетту —. Они почему-то считают себя потомками крестоносцев и вышивают на своих плащах огромные кресты, но это скорее всего красивая легенда; у них таких мифов битком натыкано.

Как практически все в жизни, при ближайшем знакомстве этот народишко оказывается совсем не таким красивым, как его легенды, но мне и не приходилось с ними особенно иметь. Только кратковременно, в альпинистской юности. Так оно и к лучшему. Лично я хевсурской примеси в своей крови откровенно побаиваюсь. Когда творится какая-нибудь несправедливость, я поначалу пытаюсь урезонить хамство интеллигентскими разговорами и ужимками, но внутренне стремительно подкипаю, и когда доходит до какой-то точки, взрываюсь с самыми разрушительными последствиями — пру рогом на оппонентов, невзирая на габариты и численность.

Как правило, к немалому их изумлению и погибели. В этом бешеном состоянии требуется десяток человек, лучше с дубинками, чтобы со мной хоть примерно справиться. Берсеркьер какой-то бываю норманский. Или попросту псих, потому как никаких грибов-мухоморов перед битвой не употребляю, самопроизвольно завожусь, а потом с трудом вспоминаю, как оно все имело место. Иногда эта неожиданная взрывная реакция бывает полезной в быту, как в только что описанном случае с медведицей.

А ведь случалось еще много чего и в более мирном роде. Как-то возил студентов на сельхозработы далеко в южные степи. Так вот однажды вечером сельские детишки баловались в запряженной телеге, кони чего-то испугались и понесли, а там речка и обрыв.

Я стоял с целой толпой наших, болтали о чем-то, и эта толпа только глазки растопырила, а я уж летел наперерез, что-то меня подняло и шлепнуло в телегу, я подхватил вожжи и еле-еле утихомирил коней, а то быть бы беде.

Помнится, студенты меня дико зауважали, студенточки очень активно строили потом глазки, а нам этого только давай. Но что вспоминать эти сальности, одно расстройство, в теперешнем моем практически старческом виде.

Меч Головобоя

Раз уж я завспоминался, расскажу еще один случай, аналогический. Вечерело, фары зажжены, и вдруг я вижу в свете этих фар, как прямо перед машиной проскочила лиса, бултых с перепугу в воду и поплыла. Никаким разумом не успел бы я сообразить, что вплавь догоню лису, как милую — сработал голый инстинкт и вот это ясновидение, что ли, когда ты реагируешь на движение раньше, чем оно происходит, и оказываешься в нужный миг в нужной точке; боксеры это очень хорошо знают, особенно много битые.

Короче, лису я в несколько гребков догнал и, как она ни огрызалась, схватил за загривок и выволок на сушу. Мы ее упаковали в рюкзак, но заночевали там же, на берегу Черкесского водохранилища, а ночью она рюкзак прогрызла, порвала и ушла. Да оно и к лучшему. Что бы мы с ней делали? Разве что юннатам подарить… Я к чему это все рассказываю — не к тому, чтобы похвастаться ну, может самую чуточку, какой же псевдохевсур без хвастовстваа просто без этого кое-что из дальнейшего будет непонятно и недостоверно выглядеть.

А ведь оно было, и надо его как-то объяснить. Однако на это у меня есть… ну, если не оправдание, то просто наблюдение: В другом же варианте работает какая-то сила, из-за коей и я уж вроде не я — ни испугаться толком не успеваю, ни сообразить чего-то логически, а я уж в центре рубки и только задним числом потом и дрожью покрываюсь. Тут проще всего все на гены свалить. Это как с Господом Богом. Ладно, продолжу про. Часть психофизических характеристик своих я описал, а другая их часть в основном меланхолическая, с тенденцией куда-нибудь смыться подальше от людей и часами пялиться в туманну даль, как я уж упомянул в самом начале.

Стоит добавить, наверно, что дело тут не только в каких-то личных склонностях и задатках. Мое время, время моей юности и зрелости, оно ведь такое было — всякий приличный человек, интеллигент в особенности, норовил при каждом удобном случае куда-то уйти, свалить, смыться, слинять; много было глаголов на эту тему.

В море, в горы, в тайгу, в тундру, в кусты, в камыши, подальше от соцзверинца. Одному, вдвоем, с компашкой, орать песни, чесать истомившиеся во вранье или молчаньи языки, биться на скалах и порогах, иногда умирать.

Конечно, мы этого не любим, но иногда оно случается, а потом приходит сладкая память-грусть по погибшим, все больше в тональности ля-минор. Я в основном певал соло, потому как и ходил последние много лет тоже чаще всего соло. Так оно по жизни как-то вышло. То было много всех вокруг, и парней, и премилых дев, и казалось, это навсегда, и никогда нам сносу не.

Только жизнь оказалась такой прожорливой харей, куда там Молоху. Кто разбился, кто спился, кто застрелился, кто из окна улетел в астрал, кто пошло скурвился, а мне результат один — одиночество. Грубая вещь — одиночество, доложу я.

В пустыне паучку бываешь рад; на море, в одиночном плаванье — птичкам. Тут особенно двойники докучают. Или спасают, кто его знает. Начинают голоса мерещиться, и до того знакомые, чуть ли не твои, но как они могут быть твои, если ты реально молчишь и только на двойника за что-нибудь злишься, иногда и по матушке его понесешь.

Хоть мысленно, хоть вслух. Знаешь — но сомневаешься. Впрочем, какие это люди. Так, тени; или что-то навроде тех паучков в пустыне. Никакого контакта, окромя визуального. Про контакт с г-ном Луисом я уж обрисовал, а с другими было не.

До поры до времени. Между тем тоска по контакту одолевала; видно, пришло время, подкатил момент.

Берцовый клинок

Так оно всегда бывает, в середине или конце похода соло да по ненаселенке. Хорошо б найти там, за мысом, бабу, в смысле деву. Вроде взрослый уж человек, а внутренний голос мольбами о чуде одолевает, хоть плачь. Я вот сказал, что тоска эта подступает обычно по прошествии времени, а только в этот раз что-то раньше накатила. Из-за необычности обстановки, наверно.

Примерно такой настрой был у меня уже через недельку плаванья, и это опять-таки многое объясняет. Людская суетня вокруг вовсе не снимала ленивой меланхолии, и я глазел из своего воздушного пузыря на эту круговерть, словно натуралист сквозь иллюминатор субмарины на подводную фауну и флору.

Как оно практически везде бывает, чистая публика на лайнере жила в своем измерении, и мне туда не было хода, совсем как эйнштейнову жуку на внешней поверхности сферы, если вы про того жука слыхали. Не знаю, взаправду ли мне хотелось, чтобы кто-нибудь взял меня за щупальцы и протащил туда, внутрь сферы, в их полированный, самодостаточный, самоуверенный мир.

Гламурный, как нынче говорят. Ну что мне там делать? Что я им, что они мне? Какая сегодня прекрасная погода — what fine weather we are having today — вы играете в бридж? Благо баб на судне было изобилие — в бассейне, на кортах, на променадной палубе и так, россыпью, разных калибров и статей и, как я уж вроде упоминал, одна другой голее: Глазами, прикрытыми темными очками, я мог обладать этим мясом до пресыщения — увы, чисто зрительно.

Притом в головке плелись разные игры: Только комедия никак не ложилась в тему. Ну и не больно. В жизни и без того все на фарс сбивается. В таких вот мысленных играх я рассчитывал безбедно и не слишком скучно дотянуть до Сиднея, но жизнь сама дала бой скуке. Кое-что заклубилось задолго не только что до Сиднея, но и до Суэца, не говоря уж за Южно-Китайское море, провались оно корове в трещину. А началось все со знакомств. Как оказалось, в замкнутом пространстве этого самому завзятому меланхолику-мизантропу не избежать.

Да я и не очень бегал. Хотя какие могут быть мои суждения, я ж их до того только в кино видал. Короче, нечто вроде Ноева ковчега, всякого напихано, блеск и нищета, причем буржуйского блеску предостаточно, а нищеты особой не. Так, скорее некая замызганность местами. На удивление соотечественники мои были представлены в обоих разрядах — и мешочники в коммерческом туре, и люксовые, лоснящиеся. Я и тех, и других огибал по дуге. Мешочники пережидали этот романтический и таинственный океан за бортом как заплеванный зал ожидания где-нибудь в Инте или Каргополе — как паузу перед делом, то бишь шопингом.

У них и вопроса не возникало, куда и зачем ехать нашему брату, и что я им могу сказать, если спросят? Скажу — за впечатлениями, так могут не понять и репу начистить сгоряча да от нечего делать. Впрочем, постоянных пассажиров, катящих до конца, среди этой шушеры не было; они накоротке перескакивали от порта до порта, в каютках еще дешевле. А от люксовых я вообще был в полной безопасности; эти заняты исключительно.

Только вдруг я им тоже понадоблюсь — чтобы им завидовать. А если не завидую, значит, не уважаю, и это уже опасно. Тоже от нечего делать и ни за что, ни про. Вот такие мои были чувства и опасения. Про люксовых я себе чуть ли не с детства все уяснил, и позиция моя была нерушимая: А сопливому интеллигенту один выход — уйти в пассивную Resistance. В эдакую подпольную ячейку из одного бойца, потому как к серьезной групповой драке мы плохо приспособлены. Как ни влезем в заваруху, все какая-то дрянь в результате выходит.

И объединяться получается немногим, ненадолго, и все больше на лирической основе, а какой с нее материальный навар, кроме как душе минутная, прямо скажем, услада?

И еще такое осложнение: И даже такие вот штрейкбрехерские настроения проскакивают: Это тоже из гнилого интеллигентского нутра всплывает, а как. Червяк такой в яблочной мякоти. Так и тянет распустить перед ними хвост; хотя откуда у червяка хвост, чтоб его распускать… Ладно, хватит соплей. Испробовано, хоть и не в буше. Кроме люксовых и мешочников, были еще более или менее моего класса. По списку пассажиров меня скоренько разыскал хирург Боря, очень интенсивный седоватый юноша лет под сорок из тех, про которых моя мама говорит: Сам он из Челябинска хотя я попервах подумал, что прямо из Одессыа у меня в Челябинске сестра, тоже врач, он ее хорошо.

Ну что тут поделаешь — тесен мир до убожества. У него брат в Аделаиде, он туда и катил. Боря абсолютно все знал и все мог объяснить и объяснял, а любое мое собственное мнение воспринимал как личное оскорбление. У меня с ним на эту тему чуть до мордобоя не дошло.

В первый же день разговор зашел о политике; тогда это было неизбежно, как восход и заход. И он сходу мне изложил все, что знал про путч августа го: Конечно, ему из Челябинска виднее. Я-то как дурак проторчал трое суток, 72 часа под частым дождичком, с мокрой задницей и в смертном страхе, у самой стеночки Белого Дома, баррикада у шестого подъезда. Готов был подохнуть за свободу и демократию, и хоть бы одна блядь скрасила бдение или хоть стопарик поднесла.

Да и юнцов как-то не приметил, все свой брат юморист-матерщинник продвинутого возраста, умирать пришли на полном серьезе, а некоторые и умерли.

Я это все Боре порассказал, он выслушал, потом быстро-быстро повторил свою хренятину, слово в слово. Тут меня затрясло, и я отвалил — во избежание. Глупее всего то, что я от таких вещей впадаю в тихую истерику, потею и весь в злобной пене продолжаю мысленно спорить и опровергать аргументами, аж ночью не сплю.

Наверно, это чисто российский вид дурости — добиваться правды, она же справедливость. А кому это нужно? Вот он в чем-то убежден, или убедил себя, что убежден, ему так удобно, ему не дует, и при чем тут твоя правда, она же справедливость? Но вот — бесят меня эти штучки, хоть сам отчетливо понимаю: Ведь сколько было разговоров про все про это, в самых разных местах и компаниях, а переубедил я всего одного мужика, но сколь притом водки было выпито, это ж страх вспомнить.

С такими дозами можно бульдога в буддизм обратить, или буддиста в бульдизм. Да и мужичок был свой, а тут отчетливо не тот случай. Ладно, ну его в попоньку. Он вообще эпизодический персонаж, я даже не рад, что его вспомнил и вставил. Объявился и еще один охотник за моим скальпом, некая тяжеловесная белобрысая дылда из UCLA по имени Кен, студент-славист и дикий зануда.

Возжелал практиковать на мне свой русский, хотя практиковать особо было нечего. Фантастика, конечно, но у меня с ним тоже обнаружились общие знакомые — профессорская чета из этого самого UCLA. Лотмана на английский, в страшной спешке и капиталистической конкуренции. Я даже жил у них на квартире одно время для ускорения работ, через что навеки занесен в анналы КГБ как повинный в нежелательных контактах. Помню, как меня фотографировали из-за стеллажей в читальном зале Иностранки4 длиннющим таким объективом — неужели короче не нашлось?

Я еще нагло так в него уставился, хотя было противно и очко слегка играло — самый ведь застой был, в полном расцвете, и кое-кто из знакомых ребят уже изведал психушки. Зато сейчас вот веселюсь.

Да и не веселюсь давно, если честно. О чем можно только пожалеть — так мне иногда думается. Не в тему. Из-за таких воспоминаний я тогда даже слегка обрадовался этому обалдую, но не надолго. У него при ближайшем знакомстве тоже прорезались железобетонные взгляды невероятно дурацкого свойства. На такой вот мутате мудаки-слависты из этого UCLA и прочих мест, наверно, и делают себе диссертации. Апломб у Кена — пушкой не прошибешь.

Мои издевки насчет какадуев, которых тоже надо бы склонять вроде, а они вот никак, он снисходительно пропускал мимо ушей либо просто не врубился. А вот когда я походя буркнул что-то про его ломаный русский, он окрысился на своем среднезападном: И как не оскорбиться, при таком-то курсе доллара к рублю. Как будто свободный американец не может выучить этот вонючий русский за пару недель, или сколько они там его изучают в своих скотоводческих колледжах.

Ой, злой я чегой-то. Право слово, оборзеешь от этих воспоминаний. Этот мудила, помнится, еще и насчет моего английского прокатывался. Он, мол, у меня ненатуральный. Уж если я русский варвар, то и обязан изъясняться с варварским русским акцентом, а если мой Public School English элегантнее его гундосого американского, так это ненатурально, а то как. Я его невинно так спросил — это что, мол, у вас в Конституции так записано, что вы, богоизбранные, можете указывать другим народам, как им говорить на родном или ином языке?

Ну, что он плел в ответ, и цитировать геморройно, да я его и перебил: Скажем решительное нет вашему лингвистическому империализму. В смысле, пошел нах, только вежливо. Правда, выплыли у нас с Кеном и общие интересы, менее конфликтные, чем лингвистика.

Он тоже оказался fitness freak, помешанный на спортивной форме. Мой режим, похоже, пробудил в нем соревновательный дух, и теперь он топал за мной и по утрам, слонопотамьей своей пробежкой, и в бассейне бултыхался не менее моего, и gym не пропускал ни одного дня, за исключением, конечно, экскурсий во время остановок. По его рассказам он тоже survivalist оказался, или где-то рядом стоял. Эти штучки нам знакомы, я и сам увлекался многомильными заплывами, а чтобы при таких занятиях найти себе приключений на свою анатомию, необязательно лететь на Таити.

Одиночество и survival его, правда, оказались тоже какого-то американского свойства. В его бухту то и дело заходили туристские катера, делали там пикник, барбекю и прочее, а потом оставляли ему лишнюю жратву мешками.

Так можно век выживать, век мне воли не видать. Как только появились эти двое, ощущение космического одиночества, натурально, как корова языком слизала. За это придуркам сердечное спасибо. К тому ж я с ними хоть лайнер осмотрел, а то так и не увидел бы ничего, кроме палуб, каюты с вонючим соседом и столовки-кантины. Шибко я боялся быть похожим на мешочников, угрюмо, по-советски готовых к тому, что их откуда-то попрут, но настырно лезших во все щели пощупать, откусить, отвинтить, поглазеть на la dolce vita.

Зря я, конечно, шпыняю мешочников, я ведь местами и сам такой был — с неизлечимым ожиданием, что тебя обхамят и попрут, как только высунешь нос за пределы своей касты. Кен меня в этом смысле умилял: Вот уж кто точно проходил везде, как хозяин. Опять же в муравейнике все вроде беззвучно, а тут постоянный гуд — машины, вентиляторы, музыка, голоса, но все фоново, приглушенно.

Вдвоем либо втроем мы облазили все, и всего оказалось до черта: Короче, все путем, как в дорогой гостинице наплаву. Только я не раз дивился, почему на какой-нибудь безразмерной блестящей поверхности или пластиковой загогулине никто не нацарапает короткое, емкое слово. Хоть какая-то человеческая нота в этом пластмассовом раю была. Я тогда еще подумал про весь этот дизайн и убранство: Но это так, заметки на полях. Особо предаваться эстетическим переживаниям мне тогда не приходилось.

Кен таскал меня по палубам и переходам, неутомимо выясняя, как что называется по-нашему, и все за мной повторял, варварски уродовал и заносил в записнуху. В общем, потрошил доцента, и заметьте — абсолютно на халяву.

Был соблазн натолкать ему за пазуху хороших матюков вместо полезной лексики, но я соблазн пресек и потом был рад за. Потому как не будь Кена, в жизни я не познакомился бы с девушкой моей мечты и вообще героиней нашего романа.

А вот с этого места, как говорится, придется поподробнее. Kitty Звали ее Kitty; я и дальше буду так, по-английски, потому что я про нее именно так думал и до сих пор думаю.

Фамилия вам пока ни к чему, стопроцентно немецкая. Происхождение — middle class, где-то в верхнем его слое, но могу ошибаться; они ж мастера понты кидать, четко по поговорке — понты дороже денег.

Главное про нее можно сформулировать так: На ихнем небосклоне таких пруд пруди, пятнадцати-шестнадцатилетних орясин с честолюбивыми Vati und Mutti. Как водится, большинство их вянет далеко на подходе к первой сотне мирового рейтинга, но Kitty точно была сделана из чемпионского материала. Тут меня никто не переубедит. Я заприметил ее еще до Кена, и все на той же спортивной основе. Фанатка она была фанатичнее моего, если сие возможно, и мы ходили по параллельным орбитам чуть ли не каждый день — утренняя пробежка-разминка, бассейн, спортзал, только у нее добавлялось еще главное: Ну, то есть физически я присутствовал, только среди зрителей, а вот играть — не мой класс.

Да у меня и ракетки не. У меня вообще мало чего было, кроме спецрюкзачка с самыми необходимыми для выживания девайсами и парой штанов-рубашек, а так я бессменно в шортах-майке щеголял. Параллельные орбиты — они и есть параллельные. Ни хрена не пересекаются, разве что взглядами, вежливыми помаваниями ручками на бегу, полуулыбками да универсально-дебильным Hi! Привет, мол, и чеши дальше своей дорогой, а мы. К тому ж вокруг нее обычно толпа жужжала — тренер, партнеры по теннису, поклонники, подружки, то да се.

Где там меня различить. Я, правда, так старался, что не заметить меня было невозможно. По десять минут на руках танцевал, на кренящейся палубе. Люди завидуют ближнему своему, народы друг друга ненавидят… Как знать, может, загадка, над которой мы сейчас бьемся, невидимыми нитями связана со всеми нынешними беспорядками. Почувствовать-то все это можно, а словами выразить трудно… Кто поручится, не напали ли мы на след заговора против монарха или против всего народа?

Велико должно было быть замешательство префекта полиции, если он начал думать вслух и произносить такой длинный монолог перед одним из своих скромных служащих! Опомнившись, префект прервал свою тираду и отпустил агента номер 27, еще раз порекомендовав ему вести себя более осмотрительно.

Я думал, вы в Швейцарии ведете наблюдение за эмигрантами-нигилистами [17]. Что у вас нового? Все, что касается людей, за которыми вам надлежит следить, имеет первостатейное значение. Надо сказать, наблюдение за теми, кто направлялся во Францию или возвращался из нее в Швейцарию, не составило большого труда.

Мое особое внимание привлек некий господин, чье поведение было весьма странным, внешность примечательной, национальность невыясненной, зато профессия не вызывала сомнений. Человек этот — химик. Но такой, каких нынче уже не увидишь. Казалось, он вышел из старинной лаборатории, заставленной перегонными кубами [18]ретортами [19]причудливыми аппаратами, чучелами крокодилов, словом, всем тем, чем практиковали средневековые алхимики [20]занимаясь своим колдовством. Все в нем было необычайно, даже его имя, которое меня сразу же поразило.

Он назывался, вернее его называли, Алексисом Фармаком. Но как бы там ни было, мой Алексис Фармак был владельцем уединенного дома на окраине предместья, где он оборудовал великолепную лабораторию, в которой дни и ночи напролет изготовлял всевозможные взрывчатые вещества. Он постоянно экспериментирует, прекрасно уживаясь с молниями, запертыми в колбы, а между делом преподает химию русским эмигрантам в основном те ее разделы, где речь идет о взрывчатых веществах.

Я стал одним из его учеников, пусть не самым образцовым, но зато едва ли не самым старательным. Жизнь нашего профессора не изобиловала событиями: Мало нам Алексиса Фармака, так вот вам еще одно имечко!

У этих ученых все не как у людей. Итак, не теряя ни минуты, профессор с нами распрощался, лабораторию сдал внаем за смехотворную сумму одному из своих русских приятелей и, набив чемодан рукописями, первым же поездом выехал в Париж. Сделав все возможное, чтоб не быть узнанным, сажусь в тот же поезд и еду следом.

Фиакр [27] останавливается перед массивной оградой, с маленькой калиткой и большими железными воротами. На первый же звонок ворота широко распахнулись, а затем, вслед за проехавшим экипажем, тотчас же закрылись, лишь на миг позволив мне увидеть в глубине сада просторный одноэтажный дом и в отдалении хозяйственные постройки.

Битый час я напрасно жду, когда фиакр выедет снова, и в конце концов, несолоно хлебавши, возвращаюсь домой, поклявшись себе, что уж завтра чуть свет все разузнаю. В принципе, совсем несложно войти в парижский дом, несложно кой-кого порасспросить и выудить сведения о жильцах. Люди нашей профессии владеют такого рода приемами. Но я странным образом был вынужден отказаться от своих намерений. Обескураживало, что двери неизменно оставались запертыми, люди рта не раскрывали, их правила поведения казались нерушимыми, а сами они неприступными… Тайна сгущается, но я, естественно, дела не бросаю.

Используя любой предлог, любые средства, пытаюсь завязать знакомства или хотя бы просто проникнуть внутрь. Напрасно я поочередно становился то рассыльным, то разносчиком телеграмм, то газовщиком, то водопроводчиком, напрасно тщательно обдумывал каждый новый маскарад; стоило мне позвонить в проклятую дверь, громадный негр в ливрее, черт бы его побрал, возникал на пороге и заговаривал со мной на каком-то непонятном языке.

А так как я изо всех сил пытался объясниться с ним по-французски, он отваживал меня с ухмылкой, делавшей его рожу похожей на морду бульдога. Несколько раз я видел, как в ворота, действовавшие автоматически, влетала на рысях карета, запряженная быстрой, словно ветер, вороной лошадью.

Поскольку обратно она не выезжала, равно как и фиакр моего так называемого учителя, я заключил, что существует второй выход на бульвар Гувьен-Сен-Сир. Именно у этих вторых ворот я вчера днем установил наблюдение, явившись туда в экипаже, которым правил один из наших агентов.

Не прошло и часу, как в стене, скрывавшей, как мне думается, пустырь, распахнулись ворота, выехал экипаж и полетел словно выпущенная из лука стрела.

Мой кучер помчался за ним во весь опор. Выждав, пока он зайдет в магазин, начинаю с видом праздного зеваки прогуливаться взад-вперед по тротуару. Улучив минуту, когда профессор, уладив свои дела, показался в дверях, я изловчился ненароком его задеть, якобы по рассеянности. А в данный момент я направляюсь в Сорбонну, хочу подать в секретариат заявление о зачислении на естественный факультет. Представьте себе, я руковожу огромной лабораторией, почти такой же большой, как в Сорбонне и в Коллеж де Франс [30]вместе взятых, под началом у меня — выдающиеся химики, а мой патрон [31] — самая необычайная личность как в Старом, так и в Новом Свете.

Припоминаю странную кличку, которой вы называли его на прошлой неделе в Женеве. Необыкновенная, превосходная, неподражаемая личность! Более знающий ученый, чем вся Национальная библиотека [32]больший богач, чем все финансисты мира, более могущественный, чем принцы и монархи, чьи имена записаны в Готтском альманахе! Не могу найти слов, чтобы описать мои чувства, язык бессилен выразить мысли, теснящиеся в моем мозгу!

К тому же это чужой секрет, я не имею права дальше об этом распространяться.

Рунический меч - Предмет - World of Warcraft

Знайте только, что вы скоро о нас услышите! Господина Синтеза и его скромных сотрудников узнает весь мир. Воплотив гениальную концепцию [34] моего хозяина, мы совершим Великое Дело! Однако всего хорошего, прощайте или, вернее, до свидания. Время не терпит, надо закончить наши последние приготовления.

Четыре парохода, подумать только, четыре больших парохода, набитых разнообразными химическими веществами, неизвестными машинами, прекрасной аппаратурой, повезут господина Синтеза и его помощников. Вот вам лишь одна деталь, могущая дать кое-какое представление о важности нашего предприятия и его масштабах. Знайте же, среди прочего оборудования на одном из судов будут транспортировать пятьсот скафандров!

Префекта полиции все больше и больше занимала тайна, окружавшая господина Синтеза. Эта проблема стала для полицейского чем-то вроде навязчивой идеи.

Раздираемый с одной стороны профессиональным любопытством, а с другой — чиновничьей боязнью совершить ложный шаг, префект колебался, вилял, досадовал и в конечном счете не пришел ни к какому выводу. Последнее время он подвергался нападкам прессы самой разной партийной ориентации, которая не жалела для него шпилек и издевательств, обвиняя в высокомерии, называя его замашки диктаторскими, а манеры жеманными [36].

Давно известно, что репортерам, этим стоглазым Аргусам [37]довольно одной оплошности, одного промаха, сущего пустяка, и они, не щадя своей луженой глотки, набросятся и пригвоздят любого к позорному столбу, сделав всеобщим посмешищем… Ах, возникни подобная ситуация в начале его карьеры, когда наш префект проявлял такое усердие, что любые препятствия были ему нипочем, все неприятности мигом остались бы позади!

Но, к несчастью, его служебную репутацию уже омрачили несколько мелких случаев превышения власти; раздутые газетами, они стоили ему порядочной выволочки. Сам министр внутренних дел хоть и в узком кругу сослуживцев, но с оскорбленным видом обронил: Быть половчей — вот где собака зарыта! Что бы ты ни делал, что бы ни говорил, существует лишь одно непреложное условие — не попадайся на язык злопыхателям!

Хорошо говорить выпутывайся, а как быть, когда донесения агентов запутывают тебя еще больше! Начнем с вопроса, где живет господин Синтез. В Гранд-отеле или в таинственном особняке на улице Гальвани? Ученый, богач, оригинал, который не ест и не спит, зато владеет целым флотом пароходов, командует целой армией ученых и, наконец, нанимает к себе в ассистенты человека, близко связанного с российскими нигилистами.

Действительно ли это одно и то же лицо?! Или под именем Синтеза скрывается целое сообщество неустановленных лиц, преследующих свои тайные цели и, быть может, даже имеющих преступные намерения? В противном случае зачем тогда вся эта секретность, зачем двойное местожительство, зачем поездки взад-вперед на бешеной скорости, зачем скрытая от посторонних глаз лаборатория и все эти невиданные машины, чье назначение никому не ведомо?

Зачем, наконец, такое несусветное количество скафандров?! Пусть говорят, что кресло мое шатается, но чистая совесть важнее! Нечего поручать расследования этим забитым неумехам, моим сотрудничкам, надо самому немедленно приниматься за дело!

До сегодняшнего дня, как это ни огорчало моих дражайших врагов-журналистов, мне всегда везло и в Париже, и в департаменте! Боясь передумать, префект безотлагательно позвонил и вызвал экипаж: Недолго вращались колеса его кареты; вот он уже стоит перед роскошным караван-сараем [39] и глядит, как мельтешит разноязыкая толпа людей, прибывших со всех концов света. Будучи человеком предусмотрительным, ничего не оставляющим на волю случая, префект призвал управляющего гостиницей, назвал себя и приказал для начала подать список проживающих, где должна была иметься отметка о вселении господина Синтеза.

И действительно, на первой же странице он прочел следующее: А теперь проводите меня в апартаменты [40] вашего постояльца. Не желаете ли воспользоваться лифтом? Но здесь сведения нашего интеллектуала о Швеции исчерпывались… В передней господина Синтеза находился один из его телохранителей.

Однако оказался он вовсе не негром, как сообщалось о том в рапорте агента номер 27 и в гостиничном списке, а бхилем из Индустана.

Ошибка, кстати говоря, простительная для тех, кто не изучал антропологию [42]ибо этот индус с кожей цвета сажи, грубыми чертами лица и почти плоским носом свободно мог сойти за негра, если бы не его длинные прямые гладкие волосы и густая борода. При виде незнакомца, приближающегося в сопровождении гостиничного слуги, он вскочил, как на пружине, и стал в дверях, лопоча что-то на языке, непонятном префекту.

Пришедший достал из кармана визитную карточку, протянул ее слуге, отчеканив: Индус издал нечто похожее на ворчанье, открыл дверь и скрылся за ней для того, чтобы почти тотчас же вернуться. Округло взмахнув руками над головой и почтительно кланяясь, индус знаком пригласил префекта следовать за. Пройдя две комнаты, расположенные анфиладой [43]они вступили в роскошно обставленную гостиную, наскоро переделанную в кабинет.

Индус тотчас же вернулся обратно на свой пост. И тут префект заметил неподвижно сидящего на тростниковом [44] с очень длинными ножками стуле высокого старика со спокойным, слегка задумчивым взглядом, который одновременно и очаровывал, и странным образом будоражил. Старик чуть приподнялся, наклоном головы ответил на церемонное приветствие гостя, приветливым жестом пригласил его садиться. В ответ на это молчание, очень похожее на вопрос, префект полиции счел уместным начать с извинений за свой сугубо официальный визит и повторить то, что обычно говорят люди, явившиеся без приглашения и тем самым нарушившие светские приличия.

Рассыпаясь мелким бесом, как адвокат, для которого словоблудие стало уже не просто привычкой, а внутренней потребностью, префект исподтишка разглядывал загадочную персону, столь живо интересующую его последнее время. Сидящий перед ним человек не только полностью соответствовал созданному воображением префекта образу, но даже в чем-то превосходил.

ОБЕЗЬЯНЫ АНИМАТРОНИКИ ПРЕСЛЕДУЮТ МЕНЯ Dark Deception

Такая по-юношески здоровая челюсть должна была бы служить для господина Синтеза, как служила в свое время нашему бессмертному поэту, предметом тщеславия и поводом для кокетства. Кокетства, кстати говоря, вполне оправданного, ибо в пожилых людях нет ничего более привлекательного, нежели органы, сохранившиеся вопреки времени и позволяющие нам при виде восьмидесятилетнего старца не думать о разрушении.

Однако улыбка господина Синтеза тут же погасла. Он погладил — казалось, ему свойственно это движение — заостренную бородку, обнаружив очень маленькую, смуглую, волосатую руку с узловатыми, необычайно тонкими пальцами, и наконец медленно промолвил глубоким, но звучным, приятного тембра голосом без малейшего иностранного акцента: А вот если бы вы прислали ко мне кого-нибудь из своих подчиненных и если бы тот переусердствовал или оказался недотепой, я вынужден был бы выдворить его вон с помощью моих индусов Апаво и Вирамы.

Я живу, как вам уже известно, очень замкнуто, поскольку главнейший и единственный смысл моего существования — работа, требующая полного уединения. Неудивительно, что, с одной стороны, затворничество, к которому я стремлюсь и которого всей душой желаю, а с другой стороны, осуществляемые в данное время приготовления к экспедиции создали мне репутацию оригинала [48].

Это никоим образом не стану перед вами отрицать. Хоть мне и безразлично мнение и суждения о себе своих современников, я прекрасно понимаю, что некоторые особенности моего образа жизни должны встревожить всегда недоверчивые и подозрительные власти. Будучи гостем другой страны, я подчиняюсь ее законам, правилам и традициям, обязательным как для ее граждан, так и для чужеземцев. В силу этого я сделаю все от меня зависящее, чтобы исчерпывающим образом удовлетворить ваше любопытство.

Вы желаете знать, кто я такой? Старый студент, пытающийся вот уже на протяжении семидесяти лет выведать у природы ее секреты. Можно сказать — отовсюду, ибо нет такого отдаленнейшего закоулка на земном шаре, где бы мне не пришлось побывать.

Об этом вы скоро узнаете. Но вам, наверное, желательно получить сведения о моей особе как о гражданине? Будучи законопослушным путешественником, хочу предъявить вам, как предъявляют удостоверение жандарму, все свои документы. Вы только гляньте — их у меня изрядная коллекция! Бумаг при мне достаточно. Вот свидетельство о рождении, подтверждающее, что родился я 4 октября года в Стокгольме от состоящих в законном браке отца Жакоба Синтеза и матери, урожденной Кристины Зорн.

Вот перед вами недурная подборка почти двухсот дипломов на всех языках мира, присужденных вашему покорному слуге различными научными обществами. Мне пришла в голову мысль их переплести, и теперь они образуют собой весьма оригинальный.

Эти дворянские грамоты [49]снабженные сургучными печатями, удостоверяют мое звание дворянина уже и не припомню какого количества стран. Во всяком случае, я являюсь английским баронетом [50]графом Священной Римской империи [51]герцогом чего-то, заканчивающегося на -берг в Германии, принцем датским, гражданином Соединенных Штатов, гражданином республики Швейцария и. Некоторые коронованные особы удостоили меня своей дружбы. Вот их письма, адресованные вашему покорному слуге. Не угодно ли узнать, с какими словами обращались ко мне король Голландии, престарелый германский император, обходительный и высокообразованный властитель Бразилии, монархи Австрии и Италии?

Тогда ознакомьтесь с подшивкой, она представляет некоторый интерес. Можно расспросить также и мертвых. Расшифруйте эти мелкие каракули, нацарапанные покойным российским самодержцем Николаем, человеком, кстати говоря, довольно суровым — уж он-то не жаловал ученых!

Или необычные резкие буквы, начертанные Бернадоттом [52]тоже дарившего меня своей дружбой… А вот на моем письменном столе лежит совсем уж современный документ — всего-навсего чек на сто миллионов, подписанный господами Ротшильдами. Это мне на карманные расходы.

В Английском банке у меня пятьсот миллионов, столько же в банке Франции и почти вдвое больше в Америке. Я мог бы в короткое время, если бы мне вдруг в голову пришла такая фантазия, потратить два миллиарда.

И это далеко не все, чем я владею, у меня существуют и другие способы сколотить деньжат. Но если желаете, продолжим далее обзор моих справок. Взгляните вот сюда… Как вам этот комплект цветных пустяков? Не правда ли, они похожи на коллекцию бабочек, собранных энтомологом?

Со все растущим удивлением префект стал рассматривать причудливую чешую, образованную всевозможными орденами самых разных форм и отчеканенных в самых разных странах; здесь были розетки [53]ордена на цепочках, наивысшие знаки рыцарского достоинства, кресты, звезды — все это сверкало и переливалось россыпями драгоценных камней. Для меня не имеют ценности даже украшающие их камешки.

Я ни у кого не выпрашивал наград, мне вручали их по собственной инициативе, а храню я и эти ордена, и эти дипломы, образующие второй том форматом ин-фолио [54]только из вежливости. Какая, в сущности, разница — быть командором, кавалером или простым рыцарем Большого креста или Большого орла, того или иного ордена? Кстати, забыл сообщить, что все эти ювелирные побрякушки имеют одну оригинальную особенность — они украшены сделанными мною драгоценными камнями.

Вы слышите — все! Кстати сказать, недурная работа делать бриллианты. Многие ваши соотечественники тоже пытались добиться такого результата. Во всяком случае, до уровня мельчайших кристаллов они добрались. Хвати у них терпения — и успех был бы обеспечен, еще немного, и они смогли бы получить образцы желаемого размера. Итак, как вы сами понимаете, если бы я решил наводнить рынок бриллиантами, то уже на следующий день это было бы сделано.

Но зачем опошлять доброкачественный товар, для чего разорять процветающую ветвь промышленности и пускать по миру торговцев и мастеровых — тех, кто благодаря алмазу может честно зарабатывать свой кусок хлеба? Потому-то я и оберегаю свою тайну. Повторяю вам, что все это чепуха, мелочи, тина, оседающая на дне потока. Главное — мой гигантский план, венец моих стремлений, единственное оправдание всей моей жизни. Что может сравниться с таким замыслом, с такой целью?.

В то же время, отдавая должное усилиям ученых, приветствуя их успехи, я констатирую, что сами по себе все осуществленные на сегодняшний день открытия приложимы лишь к нашему земному шару.

Лично я целюсь выше и куда как. Вот, между прочим, пример; не хотелось бы вам, префекту полиции, человеку, призванному знать поступки ваших современников и факты их жизни, быть в курсе того, что происходит на звездах, в нашей планетарной Вселенной?

Даже не говоря о профессиональном интересе, я был бы просто по-человечески счастлив узнать сокровенные тайны вращающихся вокруг Солнца планет. Если вы располагаете временем, я опишу вам в нескольких словах мой проект сообщения между Землей и Марсом. Это обычный воздушный путь. Не примите мои слова за каламбур — в его осуществлении нет ничего невозможного. В настоящее время мы располагаем осветительной аппаратурой такой мощности, что свет, посланный с Земли, не может быть не замеченным жителями Марса.

Я лично убежден, что последние уже начали подавать нам сигналы, хотя никто из землян, кроме меня, должно быть, не задумался пока над тем, как принимать эти сигналы. Однако сумеем ли мы, учитывая отдаленность наших двух планет, с одной стороны, и несовершенство существующих ныне оптических приборов — с другой, установить регулярную связь?